Друг ЖЖ (friend) wrote,
Друг ЖЖ
friend

О коммунизме и марксизме — 14



Даже в условиях кризисов далеко не всегда — по мнению Маркса — пролетариату надо стремиться только к собственной победе

Приведу еще несколько идеологических и в чем-то даже метафизических импульсов, спрятанных Серебряковой внутри добросовестного бытописательства, призванного ознакомить читателя с деталями семейной жизни Карла Маркса, деталями его взаимоотношений с различного рода политическими фигурами и так далее.

Описав эти импульсы, я вернусь к импульсу № 1, связанному с Прометеем, поскольку именно он имеет решающее значение. Но если я сейчас не перечислю и не разберу другие «серебряковские импульсы» — между прочим, тоже существенно значимые, — то у читателя возникнет естественный вопрос: «Вы сказали, что импульсов несколько, а потом начали разбирать только один из них, связанный с Прометеем. А поскольку это разбирательство, по определению, не может быть кратким, то зачем вообще было говорить о нескольких импульсах? Сказали бы о Прометее, тем более что именно так называется роман Серебряковой, и подвели бы под этим черту».

Что ж, не скрою, я и впрямь считаю, что именно вопрос о Марксе и Прометее имеет решающее значение. Потому что этот вопрос действительно метафизический, а мы обсуждаем метафизику Маркса, без которой метафизика коммунизма, конечно же, возможна, но лишена исторической целостности. А нам такая целостность нужна, что называется, до зарезу.

Но, придавая особое значение импульсу № 1 (он же — прометеевская тема у Маркса и его последователей), я категорически убежден в необходимости обсуждения еще ряда «серебряковских импульсов». И понимая, как объемна тема марксизма и прометейства, считаю необходимым все другие импульсы назвать и описать прямо сейчас, а уже потом вернуться к соотношению реального марксизма и прометейства.

Импульс № 2 — интерес Маркса к астрофизике.

Серебрякова настаивает на том, что для Маркса, как и для Гегеля, астрофизика была предметом особого интереса. Почему? Потому что и Маркс, и Гегель не хотели отрывать философскую антропологию, то есть философствование по поводу человека как такового, от философской онтологии, то есть философствования по поводу бытия. А также от метафизики в ее особом значении — том значении, которое не имеет никакого отношения к привычному противопоставлению «метафизика — диалектика».

А что может быть онтологичнее и метафизичнее астрофизики, стремящейся постичь разумом весь космос и даже нечто большее, если оно, конечно, существует?

Тут я обращаю внимание читателя на то, что тема тьмы — чего-то, объемлющего всю вселенную, является и астрофизической, и интересующей специалистов по теоретической физике, и, конечно же, философской. Тем самым я обращаю внимание еще и на то, что не только в моих видеолекциях, названных «Суть времени», большое внимание посвящается всему тому, что находится на стыке астрофизики и философии. Это не моя причуда, это дань определенной традиции, вполне марксистской, но и не только марксистской.

И, наконец, я обращаю внимание на то, что не я, никогда не занимавшийся биографией Маркса с той подробностью и добросовестностью, с какой ею занималась Серебрякова, а она — как самый добросовестный биограф Маркса — обсуждает его интерес к астрофизике. А также то, что и Маркс, и Гегель одинаково ею интересовались.

Меня можно было бы упрекнуть в том, что я навязываю Марксу задним числом тот круг интересов и тот подход, который ему на самом деле чужд. Но Серебрякову в этом обвинить невозможно.

Импульс № 3 — отношение Маркса к вызову под названием смерть.

Серебрякова обсуждает отношение Маркса к этому вызову в связи с темой египетских мумий, мумификации как таковой и так далее.

Маркс у Серебряковой размышляет над природой египетской мумификации, над тем, ценна или не ценна тленная материя. Вдумаемся — древние греки просто сжигали своих покойников. Другие народы по-иному совершали похоронные обряды. Но именно с Древним Египтом для всех нас связано нечто весьма и весьма загадочное.

Древний египтянин начинал готовиться к смерти сразу же после того, как он становится взрослым, то есть хозяином своей жизни, своей хозяйственной и иной деятельности (слово «хозяин» здесь используется, конечно же, в древнеегипетском смысле). И всю свою жизнь древний египтянин работал на организацию пространства, где он будет погребен, на возможность создания своей правильной мумии, на возможность правильных погребальных обрядов и так далее. Древний грек так очевидным образом не жил. Более того, древний грек с большим пренебрежением, граничащим с отвращением, относился к загробной жизни как таковой. Его Аид — это царство уныло странствующих теней.

Спросят: «А Элизиум?».

Отвечаю. Для нормального древнего грека Элизиум — это нечто слишком уж экзотическое. Да, какие-то особые группы древних греков пытались прорваться в Элизиум, в том числе за счет участия в определенных мистериях. Но не Элизиум, а Аид определяет греческое отношение к загробному миру. Древний грек стремился прожить жизнь и не старался так или иначе обустроить жизнь после жизни. И это одна из причин, по которым погребальный обряд предполагает уничтожение плоти. У древних египтян, повторяю, этот же обряд предполагает не просто сохранение плоти или ее части, а (внимание!) невероятно тщательное сохранение плоти через мумификацию.

Специалисты, наверное, скажут, что не только древние египтяне занимались мумификацией. Но никто не занимался ею так, как древние египтяне.

И вот, читая Серебрякову, мы обнаруживаем, что Марксу, помимо астрофизики, не чуждо и всё, что связано с пресловутым «помни о смерти» (memento mori). Казалось бы, как могло быть иначе? Ведь Маркс был настоящим философом, а не просто профессором, преподающим философию в каком-нибудь университете. Как он, будучи настоящим философом, мог вообще не думать о смерти, не осмысливать ее, не сопоставлять разные традиции отношения к жизни после смерти?

Но, увы, за долгие десятилетия нашей советской марксоидности Маркс как философ никогда не обсуждался. Он фигурировал только как какой-то бородатый мыслитель, чуждый всей экзистенциальной, собственно философской проблематики, презирающий эту проблематику в силу своего атеизма и так далее.

Серебрякова, страстно исповедуя принцип биографической достоверности, знакомит нас с совсем другим Марксом.

Импульс № 4 — отношения Маркса и Бисмарка. Серебрякова тщательно разбирает эти отношения, описывая, насколько этому великому германскому канцлеру, объединявшему страну железом и кровью, нужен был Маркс. Как именно Бисмарк через своих посланцев убеждал Маркса стать фактически его советником, одним из немецких ключевых идеологов. Как он убеждал Маркса вернуться в Германию.

Но ведь Бисмарку не нужно было заниматься дешевыми провокациями, чтобы скомпрометировать Маркса в глазах пролетариата, не правда ли? Бисмарк был слишком силен, а пролетариат — слишком слаб. Бисмарк мучительно размышлял по поводу того, возможно ли сочетание мощного немецкого государства, опирающегося на государственный капитализм, и социализма, густо замешанного на определенном христианстве. В итоге Бисмарк и без Маркса построил этот самый бисмарковский социализм.

Кстати, Ленин очень боялся, что Столыпин начнет его строить, и тогда — прости-прощай большевистская революция. Но Столыпин ничего подобного строить не стал, и царская камарилья просто уничтожила этого реформатора. Бисмарк успел сделать больше, но в общем-то его отношения с монархической немецкой кликой были не намного лучше, чем отношения Столыпина с российской монархической кликой.

Не в этом главное. Главное — в том, что Бисмарку нужны были мысли Маркса, чтобы оформить до конца свой социализм при помощи этого великого философа. Маркс отказался от предложений Бисмарка примерно так, как Прометей отказывался от предложений Зевса. И Серебрякова не случайно постоянно возвращается к теме этого отказа. Может быть, именно такой отказ побудил Серебрякову назвать свою книгу «Прометей».

Импульс № 5 — Маркс и русский вопрос.

В очень скверной, недобросовестной, тенденциозной книге Сергея Кара-Мурзы «Маркс против русской революции» сделано всё возможное, чтобы оболгать Маркса, представить его как русофоба, презрительно относящегося к русскому революционному движению. Серебрякова убедительно доказывает, что Маркс относился к русскому революционному движению более увлеченно и страстно, нежели к любому другому революционному движению, посылавшему к нему своих представителей.

Интерес Маркса к русской политической, художественной, экономической мысли, к конкретным русским людям, с которыми он так или иначе взаимодействовал, к русскому языку, наконец, был огромен. И Серебрякова не зря очень тщательно описывает и интеллектуальный, и человеческий аспекты этого интереса.

Импульс № 6 — судьба Америки и личность Авраама Линкольна. Серебрякова описывает, насколько чутко Маркс улавливал конфликт различных тенденций внутри становящихся США. Насколько ясно ему было, что этот конфликт не сводится к простому конфликту между Севером и Югом.

Серебрякова убедительно показывает, что США для Маркса являлись средоточием определенных противоречий. Что они могли, по его мнению, стать не главной олигархической буржуазной псевдодемократической державой, а первым в мире последовательным буржуазно-демократическим государством. Серебрякова разбирает и анатомию заговора против Авраама Линкольна, и те сшибки, которые происходили в США при жизни Маркса после гибели Линкольна.

Импульс № 7 — ирландский. Есть много антимарксистов, живописующих, как именно Маркс и Энгельс работали на английскую островную разведку, разрушая страны европейского континента. Мол, для этого и были выдуманы разного рода сюжеты с пролетариатом. Серебрякова показывает, насколько яростно Маркс и Энгельс с риском для себя поддерживали Ирландию, стремясь не к возвеличиванию британской капиталистической империи, а к прямо обратному. Этого, по определению, не могут сделать британские агенты.

Импульс № 8 — ориентация на два типа политической работы: один — в условиях отсутствия кризиса, а другой — в условиях кризиса. У Серебряковой Маркс осуждает всех, кто хочет насильственно ускорить революционные эксцессы. Маркс, которого живописует Серебрякова, твердо уверен, что кризисы неминуемы, что они будут всё более и более мощными. И что в условиях кризиса надо ориентировать пролетариат на мощное и конструктивное взаимодействие со всем тем, что продвигает вперед дело освобождения народов и человечества. Это не обязательно должны быть коммунистические силы. Это могут быть силы народно-освободительные, буржуазно-демократические и так далее. Хотя, конечно же, утверждает Маркс, в конечном итоге кризисы неизбежно достигнут такой остроты и мощи, что именно пролетарские силы окажутся на гребне волны. Да, Маркс считает, что в конечном счете такая победа — не просто прогрессивных сил, а именно пролетариата и его партии — неминуема. Но именно в конечном счете, в рамках всеобщего и острейшего кризиса капитализма. А до тех пор пролетариат должен взаимодействовать о всеми прогрессивными силами, поддерживая их победу, а не свою собственную.

Так что даже в условиях кризисов далеко не всегда — по мнению Маркса — пролетариату надо стремиться только к собственной победе. А пока кризисов нет, пока капитализм справляется с управлением обществом, обеспечивает его развитие и так далее — партия пролетариев должна заниматься только работой среди пролетариев, созданием настоящей пролетарской структуры, развитием сознания рабочего класса, а не насильственным, не учитывающим характера тенденций, революционизированием, использующим разного рода экстравагантности, включая террор.

Импульс № 9 — Маркс и Лафарг. Яркость Поля Лафарга, его близость к Марксу, переплетение политической и человеческой близости с дочерью Маркса Лаурой — всё это Серебрякова описывает, пожалуй, даже более сочно и выпукло, нежели более канонический для ее эпохи сюжет о дружбе Маркса и Энгельса.

То есть она и этот сюжет, конечно, описывает. И, между прочим, вполне в прометеевском духе. Маркса терзает не орел, посланный Зевсом, его терзает нищета, его терзают болезни, порожденные, в том числе и этой нищетой. Маркс, как Прометей, не сдается новому Зевсу-капиталу, насылающему на него всё это, не вступает с этим Зевсом в сомнительные договоренности. А Энгельс — это как бы сила, делающая всё для того, чтобы уменьшить мучения Маркса, даже ценой увеличения своих мучений.

И всё же, повторяю, отношениям между Марксом и Лафаргом Серебрякова уделяет даже больше внимания, чем отношениям между Марксом и Энгельсом.

Обратив на это внимание читателя, я теперь имею возможность с чистой совестью вернуться к теме «марксизм и прометейство». Потому что по-настоящему Прометеем занимался, конечно же, всё же не Маркс, а его любимый друг, соратник и зять Поль Лафарг.

(Продолжение следует)

Сергей Кургинян
Источник – http://gazeta.eot.su/article/o-kommunizme-i-marksizme-14

Tags: СССР 2.0
Subscribe

Recent Posts from This Journal

promo friend march 30, 2015 22:02 1045
Buy for 10 000 tokens
Народный мэр Славянска Вячеслав Пономарев и генерал Сергей Петровский (Хмурый) начали рассказ о похождениях Стрелкова в Славянске и во всей Северодонбасской агломерации (Краматорск, Славянск, Семеновка, Дружковка, Константиновка и так далее) в целом. Напомним, что антифашистское сопротивление в…
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 3 comments